НЕВЫРАЗИМО ПРЕКРАСНОЕ
Прекрасное называется Екатериной Гликман. И написало оно – в том же 85-ом нумере – статью под длинным и очень-очень лирическим заголовком «E=mc2, где с – скорость светотени». Посвящена статья некоему Самуэлю Григорьевичу Тулькесу. Как сразу догадывается, глядя на заголовок, проницательный читатель, физику и живописцу. Не не только, читатель, не только. Неизвестный тебе Самуель Григорьевич куда многограннее.
Однако не будем забегать вперед.

Биография героя:

«Поступать на физфак университета было бессмысленно – прямая дорога в учителя физики, а ему БЫЛА НУЖНА БОЛЬШАЯ НАУКА. Окончил МЕХАНИЧЕСКИЙ ФАКУЛЬТЕТ ГРУЗИНСКОГО ПОЛИТЕХНИЧЕСКОГО ИНСТИТУТА».

Без комментариев.

«В Институте физики Академии наук Грузии создают нейтронную лабораторию, нужны люди. Он пришел и честно сказал: «Я знаю только, что нейтрон немножко потяжелее протона и не имеет заряда – и все. Но я очень хочу работать». Его взяли. Перед ним стояла задача: создать РУЧНОЙ АТОМНЫЙ РЕАКТОР».

В чем дело? У кого есть вопросы? Ну да, обыкновенный ручной реактор! Вы что, ручных реакторов никогда не видели? Сами посудите – зачем Академии наук Грузии дикий реактор? А если он на сотрудников кидаться начнет? Реактор – он твердый, просто дать по сусалам никак не получится…

Дальше все, как полагается:

«Это было упоительно. Он бросился в работу с головой…»

И, разумеется,

«создал для Тбилиси первый ядерный реактор».

Кто бы сомневался! Поскольку ни слова не сказано о том, узнал ли герой о физике что-либо сверх того, что «нейтрон чуть потяжелее протона», читателю, очевидно, предлагается самому вообразить, что же он там «создал», и содрогнуться.

«Это была ТА САМАЯ ФИЗИКА, О КОТОРОЙ ОН МЕЧТАЛ».

О да, могу себе вообразить.

Но все, похоже, обошлось. Творение – ну, хорошо, назовем его «реактором» если девочка настаивает – надо полагать, никто и не пытался каким-либо образом использовать. Потому что:

«…реактор был никому не нужен. Недавно он получил благодарное письмо из Тбилиси от тех, кто разбирал его реактор по кусочкам: спасибо, мол, все было чисто, НИКАКОЙ РАДИОАКТИВНОЙ ГРЯЗИ, НИКТО НЕ «ИСПАЧКАЛСЯ».

Никакой радиоактивной грязи, все поняли? Внутри реактора. Что значит чистая работа!

Но похоже, опасения, что кто-нибудь сдуру вздумает принять «реактор» за взаправдашний реактор, у героя возникали. Во всяком случае, образовалось в организме некое смутное томление:

«он понял, что она (физика, как вы понимаете – А.А.) ужасна, почувствовал, что ЗАНИМАЕТСЯ ЧЕМ-ТО ГНУСНЫМ И НЕНУЖНЫМ: ЗАПАХЛО ШТАМПОВКОЙ ТАКИХ РЕАКТОРОВ ДЛЯ ИРАНА».

Чуть ниже сообщается:

«И художник рванул в Москву – в биологию. Это был 1960-й».

Из чего заключаем, что ШТАМПОВКОЙ РЕАКТОРОВ ДЛЯ ИРАНА (ручных, разумеется, уж на экспорт дикие табуны гнать тем более не пристало!) для нашего героя ЗАПАХЛО В КОНЦЕ 50-ЫХ.

Без комментариев.

Принимая во внимание такое феноменальное чутье, читатель не удивляется, узнав, что

«он пишет сценарии для грузинского кино, состоит консультантом Института виноградарства и виноделия Грузии, но этого мало».

Разумеется, мало! Человек просто зарыл талант в землю. Ему бы наркотики вынюхивать – да не в роли простой овчарки в аэропорту, а в уютном кабинете, где-нибудь на Лубянке, попивая кофеек, время от времени чуть поводя крупным носом – и лениво надиктовывая секретарше, каков будет урожай коки в Колумбии году эдак в 2003-ем, места переработки, маршруты транспортировки, сети поставщиков и распространителей – с именами, фамилиями и местами жительства родителей, которым предстоит лет через десять-двадцать произвести на свет этих самых поставщиков и распространителей. Ну, ведь ничуть не сложнее, чем учуять запах штамповки ручных реакторов для Ирана из 59-го года. А он вместо этого всякой ерундой занимался. Недогадливый какой.
Были ли познания Самуэля Григорьевича в биологии, кинематографии и виноделии сравнимы с его багажом физика – не сообщается, потому что мы стремительно переходим к новой ипостаси неугомонного Тулькеса. Ипостаси живописца.
Что за живописец – мы так и не узнаем.
Поскольку излагает девочка следующим макаром:

«Он писал не красками, а эмоциями. Он невольно изобрел свой, ни накого не похожий стиль…
Его Грузия необыкновенна. Она легка и экспрессивна одновременно. В ней свобода и при этом – трепет. Безудержная энергия и нежность. Восторг и светлая грусть. Она переполнена воздухом. Взгляд легко прыгает с крыши на крышу старого Тифлиса куда-то вверх, и вдруг – ты уже где-то за рамой, где-то выше.
Тепло и светло…»

На человеческий язык это переводится, наверное так: «Мне очень-очень-очень-очень нравится!» Верим, верим. Вот только хотелось бы узнать хоть что-то не только о девочкиных переживаниях при встрече с прекрасным, но и о самом начальнике транспортного цеха и его творчестве…
А вообще, между нами говоря, за пошлость вроде «не красками, а эмоциями» даже в школьных сочинениях отметку снижали на балл, как минимум.
Информативно только сообщение, что художественного образования получить герой тоже не удосужился, но нас это почему-то уже не удивляет. Мы к этой его оригинальной черте как-то попривыкли.
Зато нам представят экспертные мнения. А именно:
Портрет Эйнштейна кисти нашего героя понравился старому Шагалу и дочери Эйнштейна. И это все. То есть вообще все.

Впрочем, есть еще загадочный пассаж:

«Тулькес сфотографировал портрет и подарил фотографии друзьям… А Петр Леонидович Капица попросил:
- Знаешь, фотографию ты мне дай, но я ее ребятам показывать не буду – сам понимаешь, почему».

Герой, наверное, «понял, почему». Девочка, похоже, тоже что-то там такое «поняла». Во всяком случае, она больше никак этот эпизод не комментирует. Я один ничего не понял.

Есть у меня подозрение, что малограмотная девочка поняла одно: Капица испугался застенков Лубянки. Правда, все равно непонятно, почему испугался – вроде никаких диссидентских подвигов героя нам не предъявлялось. Так что отношения с ним никого и ничем не порочили. Не иначе, Капица до икоты испугался факта, что Тулькес – еврей. Или лубянские палачи все никак не могли простить отказа штамповать иранские ручные реакторы? В общем, полные непонятки.
И вот ведь беда – не оказалось в «Новой газете» ни одного мало-мальски образованного человека, кто бы мягко девочке намекнул – Петр Леонидович, вообше-то, страха не выказывал в куда более кровавые времена, в куда более серьезных обстоятельствах. Например, когда вытаскивал – и вытащил – из тех же подвалов арестованного Ландау. (Заметим, что обратную ситуацию – Ландау, требующего освобождения арестованного Капицы – вообразить не получается. Что не удивительно. Людям свойственно испытывать страх. Тем более, когда для страха есть серьезные основания. Капица – он один, других таких не было.)

А тут – Тулькеса испугался.
Чижика съел.

Так что пассаж с Капицей читается единственным образом: «Ну, давай свою фотку, чего уж там, обидишься еще… Но людям ее совать уж извини, не буду. Не стоит она того»

Но впереди нас еще ждет ударный финал:

«Давно, более 30 лет назад, Тулькес подарил Иоселиани свою картину «Белое море. Встречные корабли». МОЖЕТ БЫТЬ ОН УВЕЗ ЕЕ С СОБОЙ ВО ФРАНЦИЮ И ОНА ВИСИТ НА СТЕНЕ ЕГО ПАРИЖСКОЙ КВАРТИРЫ, ДОБАВЛЯЯ ЕЙ СВЕТА».

Может, увез. Может, висит. А может, не висит. Может, и не увозил вовсе. Может, все тридцать лет где-то в Москве – или в Тифлисе – на антресолях пылится, и никто ее не вспоминал никогда. Церетели вон тоже все время лезет со своими подарками, а люди не знают, куда потом деваться.
В общем, концовка недостаточно ударная получилась. Надо бы как-то так:
«Может быть, Иоселиани все тридцать лет сидел безвылазно в своей парижской квартире, смотрел, не отрываясь, на эту замечательную картину, и, наконец, решил: нет, так больше нельзя, надо поделиться этой нечеловеческой радостью со всеми людьми доброй воли. И может, подарил вчера вечером эту великую картину Лувру. А дирекция Лувра, может быть, в эту самую минуту, прямо сейчас, ошалев от счастья, выкидывает на помойку Леонардо и Веласкеса, Ботичелли и Рембрандта. Потому что уже с завтрашнего дня она, дирекция, может, объявит Лувр музеем одной картины…»

А что, не может, что ли?
Мир велик, всякое бывает…

Самое смешное здесь то, что реальный Тулькес, в принципе, может оказаться вполне приличным человеком. Ну, по крайней мере, более-менее осмысленным. И биография его, очень может быть, на самом деле не лишена внутренней логики, ничего общего не имеющей с пляской святого Витта, порожденной сном разума малограмотной девицы. Может, он и в самом деле хороший художник. И даже в загадочную эпоху «ручных иранских реакторов» занимался чем-то осмысленным и полезным. И с Капицей все было иначе, и с Иоселиани совсем не так. Но большинство читателей об этом никогда не узнает. Вряд ли хоть кто-нибудь, бросив все свои дела, полезет шарить по поисковикам, мучимый жгучей загадкой Самуэля Тулькеса.
Лень, потому что, одолеет.
Меня вот одолела.
Не полез.

Так что неведомый Самуэль Григорьевич вызывает у меня искреннее сочувствие – для меня, как и для нескольких тысяч читателей он так и остался монструозным нюхачом-виноделом-создателем ручных реакторов. Висящим, а может, и не висящим на стене Иоселиани. Потому что – «сам понимаешь»…
Жалко старика.

Как выражается Березин – извините, если кого обидел.

PS. А вот отправлюсь-ка я сей секунд в гости к Альбац Евгении Марковне, просигнализирую от имени общественности. Пусть обратит внимание на юное дарование, вызовет к себе в райком… тьфу, блядь, на радиво, конечно же! – выяснит, какими источниками пользовалась, сколько раз перепроверяла информацию, пропесочит как следует, ну и, как водится, из профессии, выставит. А то нехорошо как-то получается – заокеанскую прессу цензурируем, а до родной, можно сказать, «Новой газеты» руки не доходят. Понятно, конечно – столько дел, столько дел… Сорок тыщ одних курьеров… Нет-нет, да и просмотришь бяку, человек все-таки не железный. Но общественность всегда поможет, укажет и направит. Так, все вместе, взявшись за руки, глядишь, и правда очистим нашу журналистику от всякого мусора.
Волнуюсь, конечно очень – как бы она вдруг здесь какого антисемитизма или другой хитрой крамолы не усмотрела – но, наверное, зря волнуюсь. Евгения Марковна ведь у нас строгая, но справедливая. Да и вообще – дама широких взглядов. С самим Беловым на короткой ноге, почти друзья, можно сказать. Так что все будет хорошо.