Армен Асриян (asriyan) wrote,
Армен Асриян
asriyan

Category:

ВОЗДУХ СВОБОДЫ

(продолжение)

II

Двумя колоннами, с штандартами в руках, мы вышли – колонна на Елисейково, другая – на Тартино. И шли беспрепятственно вплоть до заката: убитых не было ни с одной стороны, раненых тоже не было, пленный был только один - бывший председатель ларионовского сельсовета, на склоне лет разжалованный за пьянку и врожденное слабоумие. Елисейково было повержено.
Черкасово валялось у нас в ногах, Неугодново и Пекша молили о пощаде. Все
жизненные центры петушинского уезда – от магазина в Полошах до
андреевского склада сельпо, – все заняты были силами восставших...


Миновав эти самые, по тогдашнему березинскому выражению, «баррикады из конфетных фантиков» (неправ, был, конечно, Березин, встречались там конструкции серьезные, блоки там бетонные, автобусы перевернутые – но вот что не по уму были сложены, а просто в кучу накиданы – это да), обходя кучки людей с наркотическим блеском в глазах – ну, еще бы, историю собственными руками творим, небеса распахнулись, подлинная мякоть бытия проступила, на майданi коло церкви революцiя iде – обходя стыдливо, пряча глаза от невыносимой неловкости, ну, вроде как кто-то перднул рядом с тобой на концерте… да ладно бы еще потом смешался, покраснел, сам глаза прятать начал – так нет же, продолжает мерно попердывать, как ни в чем не бывало, самозабвенно наслаждаясь «Временами года», весь – порыв и вдохновение, да еще время от времени оборачивая на тебя сияющий взгляд и заговорщически подталкивая локтем – Вивальди-то наш каков, а? Орел ведь, а? Прямо Цой какой-нибудь, а не Вивальди!
Вот именно такую удушливую и безысходную неловкость порождали владельцы этих блескучих глаз, неловкость и горестное узнавание – так были похожи, как две капли воды, до полной неразличимости похожи – на меня самого, ереванского, трехлетней давности…

Вообще, когда голова забита идеологической трескотней на гражданские или этнические темы, единственная возможность вырваться из этого ведьминого круга – это остатки вкуса, если его не отшибло окончательно в пьяном угаре митингов-демонстраций-шествий-пикетов.
И тогда меня спасли именно эти остатки, последние оскребыши, каким-то немыслимым чудом еще сохранившиеся на самом донышке.
Когда толпился у здания республиканского ЦК очередной – крошечный по тем временам, тысяч на двадцать-тридцать – митинг, на котором и мне предстояло нести свою порцию революционной ахинеи. В сторонке скромно, не подавая признаков жизни, стояли две беэмпешки – так, для порядка… И вдруг с полдюжины лохматых юнцов мудаковато-студенческого вида стали укладываться на мостовую перед колесами машин. И сопровождалось это действо напыщенным комментарием самого на вид мудаковатого – как оно обычно с вождями и бывает – не волнуйся, мол, народ, митингуй себе спокойно, эти, если что, сначала по нам проедут… И от невыносимой фальши и этого спича, и самого укладывания под колеса просто зубы заныли. Ощущение было, что обоим броневикам очень хочется отвернуться от такого непотребства, настолько сконфуженными выглядели их туповато-исполнительные морды – да вот не умеют сами…
Вкус ли, гены ли – но вдруг стало до слез обидно за эти безотказные рабочие машины – даже не мальчишек-механиков, сидящих там, внутри, и ни черта в происходящем не понимающих, а именно за сами машины, в которые было когда-то вложено столько сил и таланта, которое десятилетие безропотно и безотказно пашущие в пустыне и тундре… Ну, да, понятно, не было в Совке полицейских броневиков – но все равно, не повод это оскорблять боевые машины участием, пусть и пассивным, в уличном балагане…
Нестерпимо захотелось, чтобы все-таки сумели машины сами завести двигатели – на холостых оборотах, просто чтобы взвыло у клоунов над ухом, просто чтобы посмотреть, как пятки засверкают…

Ладно.

В общем, потом наступила демократическая власть. Как-то очень быстро и незаметно взявшиеся невесть откуда юркие вожди оттеснили на второй и третий план тех, кто был озабочен собственно судьбой Карабаха. Так получается всегда – тот, кто думает о главном, казалось бы, деле, ради которого все и собрались, неизбежно проигрывает в аппаратных разборках тому, кто думает только об аппаратных разборках. Аты-баты, шли солдаты//На войну, как на парад.// Но они не виноваты,//И никто не виноват…

Власть была забавная.
Когда-то, еще на физфаке, мы с приятелями собирались создать общество Гермеса Трисмегиста, собрать туда всех околонаучных придурков: изобретателей вечных двигателей, создателей новых гравитационных теорий с дипломом кооперативного техникума, всякого рода контактеров и экстрасенсов (их еще не развелось в нынешних промышленных масштабах, вполне можно было собрать в большой аудитории) и заглядывать к ним после лекций – отдохнуть душой. У нас была старая традиция паранаучных обществ – за несколько лет до того, к примеру, существовало Общество Сторонников Плоской Земли. Там, правда, развлекались сами студенты. Когда приехавший читать лекции академик Лифшиц (тот самый, который «Ландавшиц») обнаружил рядом со своим объявлением второе – о заседании Общества – то, крайне заинтересовавшись, аккуратно закруглил свое выступление, чтобы не опоздать туда, и был вознагражден сполна. В тот день Общество рассматривало вступительные заявления от двух кандидатов с братского факультета прикладной математики. Один доказывал, что Земля представляет собой тор, другой – что неправильный параллелепипед. Обоих со вниманием выслушали, разобрали – концепции были добротные, на обнаружение математических погрешностей ушло в общей сложности около часа – после чего, сердечно поблагодарив, в приеме отказали и указали на дверь – устав Общества превыше всего, принимаются только авторы концепций ПЛОСКОЙ Земли. Восхищенный Лившиц попросился в члены общества, клятвенно обещая прислать свою версию позже почтой, но был принят в почетные члены по сумме трудов…
Так вот – один из предполагаемых членов общества Трисмегиста, всегда плохо вымытый человек с режущей армянское ухо фамилией Стамбулцян (армяне, как я уже говорил, никогда не называли Константинополь «Стамбулом»… Константинополем, впрочем, тоже не называли – он всегда оставался просто «ПолИсом» – устоявшееся с византийских еще времен домашнее сокращение вроде «Питера») – некогда взвесивший, по рассказам, душу кролика, убив того молотком на магазинных весах и зафиксировав разницу в два с половиной грамма, вскорости сделался одним из влиятельнейших представителей нового режима, контролирующим едва ли не всю гуманитарную помощь, поступающую в Армению…

Впрочем, забавной власть перестала быть довольно скоро. Министром внутренних дел сделался мой давний знакомец, детский писатель с грузинским именем Вано. Едва отстроив новую вертикаль министерства, он «искоренил организованную преступность». Сделано это было предельно просто – однажды ночью с полдюжины воровских авторитетов были выволочены из постелей и вывезены за город. Больше их никто никогда не видел. Остальные сделали правильные выводы – кто полностью переключился на легальный бизнес (пока еще год-другой спустя подручные Вано не раздели весь тогдашний бизнес до нитки) кто уехал сразу… Большинство, естественно, стали всеми правдами и неправдами просачиваться в аппарат нового МВД. В общем, негосударственной организованной преступности, равно как и неорганизованной, в стране не стало…

Годы спустя, в очередной приезд, я наблюдал вблизи функционирование обновленного ментовского ведомства. Ловил на улице под дождем тачку, проезжающий жигуль старательно обдал меня водой из лужи – что вообще-то не в ереванских традициях – я машинально матюгнулся вслед… Жигуль резко подал назад, распахнулись двери, выскочили двое, наставили на меня выхваченные стволы и велели: «Полезай в машину!» Деваться было некуда. Везли почему-то в центр, а не за город, как, вроде бы, положено бандитам. Что происходит, я понял только когда машина въехала во двор свежеотстроенного здания МВД. Один из моих похитителей оказался полковником, начальником отдела. Простому смертному, посмевшему высказать недовольство брызгами из-под колес, должен был быть преподан суровый урок. Спасли меня московские журналистские корки и командировочное удостоверение. Российского журналиста тронуть не рискнули, и сбежавшаяся свора с порыкиванием и клацаньем зубов отпустила меня на волю. Но пока рассматривали документы, я слышал голоса из соседнего кабинета.
– Руки убери! Ты на кого руку поднимаешь! Я из военной полиции!
– Ашот! Иди скорее сюда! Это тебя в военной полиции метелили?
Дальше – только звуки ударов и нечленораздельный вой избиваемого полицейского…

Самое смешное, что Вано в самом деле был хорошим детским писателем.
Куда от Гайдаров деваться.

И ничего нельзя было изменить – потому что рядом шла война. Война, которая чертовски мешала дорвавшемуся до власти ворью – ведь Карабах уже сделал свое дело, именно на карабахской волне они стали властью – так зачем же он нужен теперь, когда он только мешает сполна насладиться международным признанием, ковровыми дорожками у самолетных трапов… А самое главное – продолжающаяся война позволяла большим людям из-за океана в случае чего мягко намекать на то, что революционным вождям – ежели совсем непотребную строптивость на переговорах демонстрировать начнут – можно ведь припомнить и разнообразные финансовые шалости… Что ни говори, а воровать и воевать должны все-таки разные люди… Нет-нет, большие люди не настаивают – пока не настаивают – на немедленном заключении мира, сдаче Карабаха и освобождении оккупированных равнинных территорий… Больших людей скорее устраивает – пока устраивает – ситуация неопределенности и подвешенности… Вот что их не устраивает категорически – это любые телодвижения, могущие привести пусть даже не к окончательной победе, но даже к сколь-нибудь внятному выигрышу – именно поэтому наступающие войска могут, в принципе, двигаться по населенным азербайджанцами равнинным районам, вытесняя население, порождая потоки беженцев и увеличивая тем самым неопределенность и подвешенность у властей противника – ими тоже будет удобнее манипулировать… А вот двигаться по горам на север, освобождая последний армянский район, крайне нежелательно – просто потому, что оттуда остается уже несколько километров до грузинской границы, а на этом последнем приграничном пятачке расположен тот самый железнодорожный узел, захват которого никак не желателен – это ибо это положит конец транспортной блокаде Армении, сиречь – приведет к большей внутриполитической устойчивости и определенности… Да и победный марш по равнине тоже должен остановится не доходя до Куры – поскольку временная граница по берегу достаточно полноводной реки, способной послужить вполне надежным естественным рубежом, именно, что чересчур надежна, а посему фронт должен остановиться в достаточном отдалении от берега – чтобы, в случае необходимости, перевооруженный и переобученный противник имел достаточно просторный плацдарм, с которого можно начать контрнаступление…
Ну, по крайней мере, попытаться начать.

Демократическим же вождям приходилось лавировать, намекать, извиваться, кивать большим людям на чрезмерно воинственное население, населению – на тюркофильствующих больших людей, и тихо мечтать о послевоенной стабильности…
И всякое шевеление в столице приводило к тому, что в телевизоре появлялась та или иная говорящая голова, укоризненно выговаривающая зрителям – война же идет, мы напрягаем все силы, а вы в это критическое время сеете смуту и подрываете тыл… Зрители понимали сказанное абсолютно верно: вы, ребятки, подумайте, как следует – нам ведь нужен только повод, мы ведь спим и видим, как бы всю эту бодягу с Карабахом прекратить, а уж такого удобного повода, как внутренние волнения, нипочем не упустим, сдадим все к чертовой матери, да на вас же вину и спихнем…
Война шла своим чередом, революция – вернее, уже постреволюционное мародерство (сиречь «возникновение класса крупных собственников») – своим. Как всегда и везде, мародерство сопровождалось ночными выстрелами – и наутро в городе обнаруживались очередные трупы.

Люди войны старались свести до минимума контакты с людьми революции – и это им почти удавалось. Почти – потому что время от времени из столицы приходили странные приказы о маловразумительных войсковых перемещениях, единственным результатом которых оказывалось то, что в возникающей сумятице происходили столь же невразумительные ночные перестрелки. В которых с загадочным постоянством гибли самые популярные командиры – именно те, чье возвращение после войны могло ощутимо поменять внутриполитическую картину…
И устроенное потом ветераном побоище в парламенте – тоже вещь абсолютно закономерная – потому что яростная мечта «вернуться и перестрелять» вызревает всегда и на любом фронте, удивляться следует только единичности факта… Впрочем, те, кто вкладывает оружие в заждавшиеся руки, руководствуются своими резонами – и пули, тоже как всегда и везде, летят не совсем в тех, в кого следовало – или совсем не в тех…

Уезжали люди – не от блокады-голода-холода, а просто от абсолютной своей ненужности. Армения советская работала чуть ли не исключительно на ВПК, девять из десяти предприятий принадлежали либо Минсредмашу, либо Минобщемашу, а маленькому независимому государству было совершенно не нужно – вне зависимости от злой или доброй воли новых властей – такое количество физиков, инженеров, конструкторов… Ереван опустел едва не наполовину… Но вскоре улицы заполнились новыми людьми – бывшими руководители мелких горсоветов и райисполкомов, районными прокурорами, начальниками деревенских ментовок – той мелкой советской номенклатурой, которая во всех государственных новообразованиях на территории «бывшего пространства» легко и безболезненно обернулась номенклатурой демократической.
«Твои возлюбленные покинули тебя, мой Ереван//Нищеброды без роду и племени сделались твоими полноправными хозяевами…»
Самое забавное – эти, «нищеброды» – они ведь тоже Ахвердяна слушают. Любят, надо полагать. Впрочем, помниться, сидел в президентской администрации один большой начальник – тот Галича слушать любил. «Начальник умным не может быть//Потому, что не может быть…»
Чего на свете не бывает.

Здесь и лежит та страшная точка невозвращения, которая и обесценивает напрочь всю подростковую эстетику «независимости и суверенитета»…
Уже в конце 90-ых, после рабочей поездки по восточной Украине главным шоком оказалось то философское спокойствие, с которым местное население воспринимало условия своей жизни. То, что пенсии, к примеру, полностью перекрывались квартплатой и коммунальными платежами, вообще не было предметом обсуждения: ну так сложилось, что поделаешь? Надо выкручиваться. Куры есть, гуси есть, поросята есть, еще кроликов разведем. Выкрутимся. Власть? А что власть? Ну, сволочи, конечно, не дают толком российское телевидение смотреть. Другие претензии? Да какие претензии? Пусть только телевизор смотреть не мешают…
Самое страшное, что ни у кого не вызывало никаких эмоций полное отсутствие медицинского обслуживания. Человек умер от банального аппендицита просто потому, что приехавшая скорая, оценив на глаз обстановку в доме, уехала, не забрав больного. В больнице нет ничего, даже обычных бинтов и йода, забирать имеет смысл только такого больного, который будет в состоянии сам оплатить не только труд врачей и медсестер, но и каждую ампулу потраченного на него лекарства. Семья рассказывала об этом совершенно спокойно, сожаление высказывалось лишь по тому поводу, что директор местного завода, у которого покойный работал шофером, был в это время в командировке. Оказался бы начальник в городе - оплатил бы лечение, а так - что поделаешь, судьба.
Никаких следов памяти о том, что каких-то пять-шесть лет назад все было иначе. Это была воплощенная либертарианская мечта – люди, абсолютно убежденные в том, что государство им ничего не должно. Только воплощенная в жизнь, мечта эта совершенно не походила на вожделенное "гражданское общество". Эта была та же самая Украина века эдак XVII, какие-то мифические времена Хмельницкого, Гонты и Кривоноса. Люди, совсем недавно жившие в одном из главных промышленных и научных центров Союза – а дело происходило в Днепропетровской области, и местный завод некогда был подразделением легендарного "Южмаша", – легко и быстро вернулись к психологии прапрадедов, забитых крестьян, полагавшихся только на себя, живущих натуральным хозяйством и озабоченных только тем, чтобы не подвернуться под горячую руку проезжего шляхтича. А здоровье – оно как погода, что поделаешь, все под Богом ходим.
Больше это ощущение меня не покидало. И потом, уже в России, я ловил себя на том, что везде вижу ту же самую картину – народ, все глубже погружающийся в древний крестьянский фатализм – пусть еще не окончательно, как на Украине, но неуклонно движущийся в том же направлении, "шляхта" – весь так называемый "политический класс", самозванные "элиты" и их интеллектуальная обслуга. И "гайдамаки" – люди, в основном успевшие повоевать – в Афгане, ли, в Чечне, или в какой нибудь из горячих точек девяностых – копящие злобу и ждущие, когда появится новый Гонта или Кривонос и поведет их резать шляхту.
Причем картинка возникает именно польско-украинская. В России в те века элита представляла собой дворян, в подавляющем большинстве владевших крепостными, а это неизбежно вырабатывало в них чувство ответственности за своих крестьян. И все наветы на «русское крепостничество», опирающиеся на два-три реальных случая вроде той же Салтычихи (наказанной со всей строгостью) стоят столько же, сколько лживые слезы аболиционистов по поводу рабства в южных штатах – когда всем было прекрасно известно, что жестокое обращение с рабами было свойственно исключительно северянам, покупавшим плантации на Юге и упивавшимся свой властью и безнаказанностью. Старые южане не считали пришлых плантаторов за людей, для них были закрыты все двери, они так и оставались изгоями... Но какое это имело значение – речь шла об экономике, нужно было всего лишь идеологическое прикрытие. И была ликвидирована единственная возможность возникновения подлинной американской культуры. На пепелище остался одинокий Фолкнер – свидетельствовать, какой ослепительной могла бы быть эта культура. Впрочем, любая гражданская война – это всегда война экономики с культурой.
Шляхта же, в разные годы составлявшая от 10 до 20 процентов населения Речи Посполитой, была в основном нищей и безземельной, ни за кого не отвечала, и о крестьянах знала только то, что они – грязь под шляхетскими ногами, и если крестьянин вовремя не отскочил на обочину, ему не зазорно и голову снести. Все имущество шляхтича составляла фамильная "шабля", которой он и зарабатывал себе пропитание на службе у того или иного магната. Сегодня "шаблю" сменил компьютер, остатки шляхетской чести рассеялись, как дым, а в остальном - все совпадает. Особенно стало забавно, когда вчерашние "олигархи", подбирая себе новое название, не вызывающее всенародной ненависти, остановились в конце концов на тех же "магнатах".
В фантастике существует понятие – "хроноклазм". Катастрофа, случившаяся с естественным ходом времени, когда на каком-то участке земли начинают накладываться друг на друга события из разных эпох. Для нас это перестало быть фантастикой. На разных уровнях отматываются назад разные отрезки времени. Когда белорусский или армянский физик уходит в фермеры – он и в истории своего рода уходит назад на два-три поколения. До того самого деда или прадеда, который рвал себе жилы на этой же земле, чтобы отправить сына учиться в город. В области социальной психологии – весь "постсоюз" ухнул в тот самый XVII век, и еще спасибо, что не дальше (за исключением, понятное дело, среднеазиатских государств, но там и в советское время почти в открытую сохранялось все то же вневременное байство. И когда провинившийся министр иностранных дел в присутствии журналистов на коленях ползет облобызать ботинок Туркменбаши - это мало чем отличается от картинок советских времен, когда почтенный профессор-филолог, откушав плов, вытирал жирные руки о волосы своих аспирантов).
Распад, упрощение структуры, гибель излишне специализированных подструктур, регресс, энтропия… Я когда-то писал, что даже атеистам было бы очень полезно верить хотя бы в существование дьявола. «Энтропия» – звучит слишком мирно. Только представление о разумном и целеустремленном враге, разрушителе и упростителе обладает необходимым мобилизационным потенциалом. И только такое представление позволяет понимать подлинный смысл происходящего. Рак социального организма ничем не отличается от рака медицинского. И Хакамада, рассуждающая о том, что в стране слишком много науки, а ученым надо в лес по грибы-ягоды… И суверенизация каждой сакли и каждой юрты… Упрощение, впрочем, может и не сопровождаться распадом, выглядеть мирной унификацией – но мирный гамбургер, входящий в каждый дом – это тоже энтропия. Упрощение биоценоза. Только Империя, чье социальное пространство состоит из сложнейшего музыкального сопряжения многообразных иерархий – этнических, конфессиональных, профессиональных, сословных – единственная социальная конструкция, чье существование предполагает непрерывное усложнение и развитие – то эсть негэнтропийный процесс…Термодинамику еще никто не отменял.
Пока, во всяком случае, не отменял, хотя как знать, что там завтра будет, как знать…
Если термодинамика на политкорректность налезет – кто кого сборет?
В учебника по криминальной сексопаталогии изложена замечательная история о том, как году, кажется, в 1974-ом году Американская Ассоциация психологов и психиатров впервые не включила гомосексуализм в ежегодно обновляемый список перверзий и паталогий. Этот факт вызвал многочисленные протесты специалистов, наивно полагавших, что политкорректность – политкорректностью, а наука – наукой. Ничуть не бывало! Нет, руководство Ассоциации несколько озаботилось скандалом. И нашло простой выход из ситуации – провело референдум среди членов Ассоциации – считать или не считать гомосексуализм патологией. В общем, на референдуме наука проиграла политкорректности со счетом 36% против 64%… Но это еще не все. Уже через год, в 1975-ом, список патологий обогатился новым понятием. Обозначающим гомосексуалиста, считающего гомосексуализм отклонением, и выражающего желание вылечиться. Больной, желающий вылечиться от болезни, оказывается, должен быть вылечен от своего желания и доведен до состояния, когда он, наконец, будет наслаждаться наличием болезни. Такая вот анизотропная политкорректность. Права человека в один конец. Движение от нормы к патологии – всячески приветствуется. Но при малейшей попытке вернуться к норме опускается шлагбаум. Низзяя!
Интересно, что произойдет, если выясниться, что права пидарасов ущемляет таблица умножения?

Киплинговский рассказ "Как голосованием признали Землю плоской" казался смешным только в начале XX века. С тех пор прогресс зашел слишком далеко, чтобы можно было смеяться над демократической процедурой.
Вообще любым начинающим писателям следовало бы настрого внушить – никогда не пытайся позабавить читателей измышлением абсурдных ситуаций. Реальность – дама ревнивая, на потуги писательской фантазии оказаться богаче нее реагирует крайне нервно. Непременно постарается переплюнуть, а жить в сложившемся мире придется нормальным людям, которые ни в чем не виноваты – они-то, в отличие от уже покойного писателя, никаких глупостей не писали.

Опять отвлекся.

В общем, так или иначе – а история физики в Армении, можно считать, закончилась с того момента, как взвесившие душу кролика демократы провозгласили независимость. Универ стоит там же, и ускоритель в Физинституте стоит, и обсерваторию никто не сносил… Какое-то количество народу все еще зарплаты по этим местам боевой славы продолжает получать… Впрочем, был у этой истории забавный эпилог – фронтовая байка первых месяцев войны.

Попавший в окружение отряд готовился к последнему бою.
Шансов не было никаких – в заброшенной деревне на вершине холма – человек тридцать, внизу вокруг – сотен пять. До тогда еще довольно условной линии фронта – километров пятнадцать. Утром все должно было начаться – и достаточно скоро закончиться. Благо, позиция удобная – сотни полторы-две вполне реально унести с собой.
И когда кто-то предложил абсурдный выход из ситуации, все сначала посмеялись, а потом решили все же попробовать – хуже уже все равно не будет. До самого рассвета кипела работа. Самые отчаянные копали на пологом склоне холма ровную канаву, доводя ее как можно ближе к позициям противника. Остальные сливали в одну бочку остатки бензина, керосина и солярки, найденные по домам и в баках расстрелянных и брошенных автомобилей и монтировали осветительную батарею из уцелевших автомобильных фар…
Дело в том, что на той стороне разговоры о том, что «все армяне – физики», ходили с самого начала. И, соответственно, если в том, что пара-тройка ядерных зарядов у армян где-то припрятана, сомнения и возникали, то в том, что какой-то загадочный «боевой лазер» у армян тоже имеется, и рано или поздно будет пущен в ход, не сомневался никто.
Перед самым рассветом собранный бензин был аккуратно разлит по всей свежевырытой канаве. Когда с верхнего края канаву запалили обычной спичкой, на вершине вспыхнула батарея из десятка фар. Прожектористы-любители изо всех сил старались удерживать лучи света чуть впереди огневого фронта. Через несколько секунд осаждающие разбежались с криками: «Армяне лазер включили!». Отряд благополучно вернулся к своим. Так что три десятка бойцов бывшая армянская физика напоследок спасла.

Но речь шла о другом…

В общем, долго такой бардак продолжаться не мог – и власть в Армении, в конце концов, сменилась. Пришли люди войны – и самое оголтелое ворье разбежалось по всему миру. Ворье помельче на время затаилось, перестроилось, кое-чему научилось – и стало вести себя умнее. По стране поползли шепотки о засилии «карабахских»… Возникло мерзкое свистящее словечко «айастанцы» – то есть жители коренной, равнинной Армении. Что-то вроде «дорогих россиянцев», только придуманное немного с другой целью. Придуманное только затем, чтобы противопоставить все региональные субэтносы одному – карабахскому. Мало задумываясь о том, что слово – если приживется – разделит еще и сегодняшних «айастанцев» с западной диаспорой, состоящей преимущественно из потомков беженцев из западной Армении, именуемой сегодня в Турции «Восточной Анатолией». А когда-нибудь послезавтра, когда снова встанет вопрос о Западной Армении, такое разделение может стать дополнительным препятствием…

Ведь весь сегодняшний «Айастан» – это всего лишь крошечный огрызок Армении, причем огрызок периферийный, провинциальный – как если бы от России оставить только Дальний Восток с Чукоткой и Камчаткой… Окрашена охрою хриплой//Ты вся далеко за горой//А здесь лишь картинка налипла…
Но какое это имеет значение для людей, которым всего лишь нужно прорваться к власти…

Не исключено, что верхом на «айастанской» теме старое ворье со временем своего добьется. «Понаехали тут» – это вообще непобиваемая карта под любыми звездами. «Очистим наш город». Электоральный абсолют, философский камень, эликсир власти. Потянувшийся за этим снадобьем вплывает во власть автоматически, если не ошибется с уместной здесь и сейчас дозировкой.
Люди, у которых нет за душой ничего, кроме единственного факта: они тут местные – пойдут куда угодно за лидерами, обещающими обратить этот скромный факт в вечную и неотменяемую привилегию. За эту привилегию они будут драться и убивать… Впрочем, убивать они с удовольствием будут и за многое другое, но за эту привилегию – и только за нее – кое кто из них, пожалуй, будет даже умирать… Не то, чтобы эти люди составляли большинство где бы то ни было, но они питают неизъяснимую слабость к публичным действам – в отличие от нормальных людей, у которых своих дел невпроворот…

(продолжение, опять же, следует)

Часть I
Часть III
Часть IV
Часть V
Subscribe

  • (no subject)

    В 90-ые случилось невероятное ускорение времени, что-то похожее, наверное, было только в ранних 20-ых. Целая историческая эпоха пролетала за…

  • (no subject)

    Тут в связи с "Союзом спасения" неоднократно поминалась "Звезда пленительного счастья" - я и вспомнил, что все руки не доходили…

  • (no subject)

    Вспомнил, что давно не практиковался в самопрограммировании. Навыки никуда, конечно, не делись, но тренировки существуют не для того, чтобы…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments