Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

(no subject)

Война. в которой обе стороны воюют за территорию (ну, или за другой ресурс) - большая редкость. В действительности стандарт войны - когда одна сторона пытается захватить (или сохранить - неважно) территорию или ресурс, а другая - спасает людей. Иногда - от физического истребления. Чаще - от притеснений и унижений.

Это не является гарантией того, что окружающие сочтут войну справедливой - лучшим примером служит англо-бурская война. Какой бы искусственной ни была ситуация с ойтландерами, но формально Британия воевала именно за их права - но весь мир объявил их агрессорами.

Зато "война за людей" - могучий ресурс внутреннего сплочения воюющей страны. Англосаксы, инстинктивные мастера военного пиара, пользовались этим приемом задолго до формального возникновения этой важнейшей военной дисциплины - ни у какой страны в прошлом нет такого удивительного явления, как т.н. "война за ухо Дженкинса".

(Формально военный пиар родился именно во время англо-бурской войны. Одноименная книга Конан Дойла до сегодняшнего дня остается полезнейшим пособием для профессионалов - как должна строиться военная пропаганда. Немаловажно, что Конан Дойл опубликовал и распространял книгу за свой счет - наемники, не тратящиеся, а зарабатывающие на пропаганде, справляются с задачей много хуже. Страна потом высоко оценила усилия писателя и фронтового врача, наградив его рыцарским титулом.)

Переход от одной роли к другой происходит с легкостью - вспомним, что первые военные кампании Гитлера - это именно "войны за людей". Аншлюс был реализацией давней мечты австрийцев, стремившихся к нему с 1918-го года, но наткнувшихся на категорический запрет со стороны союзников. Чехи и поляки, оказавшиеся, волею тех же союзников, владельцами исконно немецких областей, обращались с их населением ровно так же, как и любые дикари, мгновенно теряющие чувство реальности после получения из рук белых сахибов такого ошеломительного подарка, как государственность...

(Понимание, что обращение с этим громоздким и неудобным подарком требует навыков и умений, далеко превосходящих возможности дикарей, наступает, как правило, только после потери этого чемодана без ручки - а то и не наступает никогда.)

Даже французская кампания была расплатой за унижения, в не захватом территории. И только с вторжения в Норвегию - несмотря на ее чисто оборонительный, со стратегической точки зрения, характер - начинается чистая экспансия.

(no subject)

Итак, широкая общественность была несколько фраппированна тем обстоятельством, что потомственный филолог благородных кровей Гасан Чингиз-оглы Гусейнов на поверку оказался вовсе даже презренным культурологом. Это, конечно же, скандал. "Доктор культурологических наук" - существо малопочтенное, даже какие-нибудь "педагогические науки", и те пристойней звучат. Хуже степени по культурологии может быть разве что защита диссертации по политологии - это уже примерно, как дочь академика пошла на панель.

Сам видный культуролог эти тонкости, разумеется, прекрасно ощущает - потому лепит какие-то неубедительные отмазки, дескать, и в самом деле, "защищался в совете по культурологии... но когда документы о защите и сама диссертация поступили в ВАК и на внешний отзыв, мне присудили степень по филологическим наукам". Был бы и впрямь филолотом - мог бы вспомнить герценовское "шел в комнату, попал в другую, зато лучшую"... Отмазка, в действительности, жалкая - ВАК только утверждает (либо нет) решение диссертационного совета. Т.е. профессор утверждает, что даже доктором культурологических наук не является, поскольку степень его является результатом подлога... Очевидно, что в понимании действия научно-административных механизмов профессор так же нетверд, как и в умении выразить свою мысль на русском языке. Печальная картина. "Ах да, это правда, это точно Загоскина; а вот есть другой "Юрий Милославский", так тот уж мой"... Да что ж такое - опять филология лезеет... В общем, "опустим занавес милосердия над финалом этой сцены".

Ничего удивительного, в действительности, не происходит. Вся история недолгого счастья Френсиса Макомбера - прошу прощения, конечно же, недолгой славы Гусейна Чингиз-оглы - это история самозванства и подлогов. То ему приписывали авторство чужих трудов, то его неподсудность общественному мнению аргументировали чудесным доводом о том, что филолог он даже не в первом поколении... Заставив тем самым добросовестного читателя погрузиться, рыча и отплевываясь, в невнятные исследования "многонациональной советской литературы" принадлежащие уже перу Чингиза Гасан-оглы.

Вот зачем старика потревожили?
Ну, занимался человек достаточно позорным промыслом в непростые советские времена, не на заводе же уважаемому человеку отпрыску на пропитание зарабатывать... Было - и прошло, сейчас-то зачем ворошить? Ну, узнал удивленный сегодняшний читатель, что "принципиально важная мыль Чингиза Гусейнова в этой статье связана с тем, что проблемы двуязычно - художественного творчества обусловлены взаимосвязанными обстоятельствами: одно - это развитие "национальных" языков, литератур, а другое - рост значения языка "межнационального", русского, на базе которого возникли, как двуязычные писатели (Ч. Айтматов, И. Друцэ и другие), так и русскоязычные нерусские писатели, причисляемые, однако к "национальным" литературам (О. Сулейменов, Т. Пулатов, М. и Р. Ибрагимбековы и другие)".
Кому от этого лучше стало?

Никак не доходит до людей простая мысль: "живущим в стеклянном доме камнями бросаться не следует". В эпоху интернета вся информация, рано или поздно, становится общедоступной. Сидишь в теплом месте на хлебной должности, как сидели в другую эпоху и твои родители, выдаешь себя за другого, с бумажками малость подхимичил - ну и сиди тихо, не высовывайся и радуйся удачно устроенной жизни. Так ведь нет...

Вспомнился мне в этой связи этой историей один эпизод из позапрошлй жизни. Дело было в конце 80-ых. Сидел я в гостях у одной замечательной питерской старушки. Собеседница моя прожила богатую событиями жизнь - была одной из последних живых к тому времени смолянок, естественно, отсидела, пережила блокаду, снова отсидела... Беседовали мы за чаем и коньяком, опять же, о филологии. Рядом бубнил телевизор. В телевизоре разорялся профессор Собчак, тогда еще только становящийся вождем ленинградских демократических говорунов. Вдруг Собчак произнес: "Я, от имени всей петебуржской профессуры..."

Тут надо понимать - в те годы прилагательное "петербуржский" в публичном пространстве уже перестало быть признаком признаком самоубийственно отчаянной оппозиционности, но явственный привкус некоторого фрондерства все еще сохраняло. Собеседница моя, кстати, относилась к числу тех немногих старожилов, которые твердо числили себя петебуржцами в самые лютые годы, а не обернулись вдруг таковыми из "ленинградцев", когда стало можно, а главное - безопасно. Она, впрочем, произносила исключительно "петербургский", полагая, что "петербуржский", нейтральное или даже более распространенное в дни ее юности, к концу советской эпохи стало маркером принадлежности к стае безродных самозванцев, коими они числила большинство сильно не жалуемых ею диссидентов. Ну, причудливые извивы старопитерских политических воззрений - тема чрезвычайно увлекательная, но совершенно отдельная.

Услышав демократического юриста, старушка прервалась на середине фразы, несколько секунд молча переваривала услышанное, а потом произнесла: "Как! Этот тамбовский лимитчик смеет называть себя петербургским профессором?" И далее последовало несколько минут безостановочного и виртуозного лагерного мата...

Морали не будет.

ОПЯТЬ ИЗ СТАРОГО ФБ

Сокуров так и остался для меня режиссером одного фильма. Я и сегодня считаю «Дни затмения», снятые по Стругацким, «За миллиард лет…», великим фильмом. Но его толком не увидели тогда, а сегодня уже почти и не осталось людей, способных понять, о чем там вообще речь.

Ни до, ни после о советской Средней Азии не было снято ничего точнее. Там – в паре-тройке даже не проходных эпизодов, а просто скольжения камеры, как бы мимоходом, буквально в десяток секунд – уместилась вся бытовая хроника, все необходимые культурные маркеры… Просто требовалось знать контекст и уметь смотреть.

Малянов видит в окне двух парней, явно собирающихся подраться. Выскакивает в окно, бежит к ним, чтобы вмешаться – те оборачиваются (на вид – казах и вайнах, чеченц или ингуш – не разобрать), забывают о своих разнгласиях, дают Малянову по морде и расходятся. Непроизнесенная фраза «У нас свои разборки, не лезь, русский…» висит в воздухе…

Конкурс домбристов. Камера скользит по благостным широким лицам конкурсантов и членов жюри (до сих пор убежден, что все лица в кадре – казахские, хоть действие и происходит якобы в Туркмении) и так же, не останавливаясь, проходит по единственной в жюри русской женщине – толстой тетке с лицом буфетчицы или бухгалтерши и химическими кудряшками на голове, что-то увлеченно записывающей по ходу прослушивания… Вряд ли инструктор райкома-горкома, надзирающий за идеологической составляющей конкурса – тут с куда большей вероятностью прислали бы местного. Скорее всего – офицерская жена (дело ведь происходит не просто в азиатском захолустье, а военном захолустье), подрабатывающая от скуки в местной школе, приглашенная в жюри «по части культурки» – образованных людей в глуши не хватает – и взявшаяся судить национальный конкурс с привычной добросовестностью и непоколебимой уверенностью в собственной способности с лету разобраться в любой культуре и в любой проблеме вообще. «Мы диалектику учили не по Гегелю…»

И еще несколько таких же мимолетных проходов камеры, вообще не фиксирующихся большинством зрителей… Но если бы фильм этим и исчерпывался – получилась бы региональная этнографическая лента, не более того. Фильм велик тем, что главным его героем стал, того не понимая, сам Сокуров, а главной темой фильма – его абсолютное непонимание книги, которую он взялся экранизировать.Collapse )
asriyan

(no subject)

Тут, говорят, день рождения Ахмадулиной. Не могу по этому поводу не вспомнить любимую литературную байку. Чрезвычайно драматургическую.

Евтушенко ранним утром звонит в дверь. Открывает Ахмадулина с тяжкого бодуна. Евтух (срывающимся голосом): "Белла! В Чили переворот! Альенде убили!" Ахмадулина (не очень разборчиво): "Чили-дрочили... Как же вы все меня заебали!" Захлопывает дверь.
Занавес.
asriyan

(no subject)

Фейсбучная реклама принесла статью про Эдварда Хоппера. На мой дилетантский вкус - художник довольно посредственный. За единственным, конечно, исключением... И все, кто вообще слышал эту фамилию. разумеется, сразу догадались, о каком исключении идет речь.

В былинные давнопрошедшие времена, когда живопись была душевно здорова (т.е. были именно живописью, а не собранием "инсталляций" из говна и палок), среди художников бытовало страшное ругательство: "литературщина". Имелось в виду, что посредственный в техническом отношении художник пытается привлечь внимание публики исключительно сюжетом картины. Примат "что" над "как".

Вообще говоря, подход, конечно, абсолютно верный. И не только по отношению к живописи, но и ко всем производным видам искусства. Я когда-то писал нечто подобное о знаменитом фильме - воздействие на зрителя путем примитивной психологической манипуляции, не имеющей ничего общего с киноискусством - но это отступление может увести слишком далеко, потому мы его совершенно волюнтаристским образом обрубим и даже фильма здесь называть не станем))

Только литературе, как высшей разновидности искусства, невозможно предъявить обвинение в подражательности. Ей все впрок. Когда писатель пытается подражать другому вида искусства (будь то "импрессионистская проза" или еще какая глупость вроде "кинематографического романа" времен Дос Пассоса) - это вызывает исключительно одобрение и интерес окружающих. Другое дело, что, в конечном итоге, в истории литературы все эти эксперименты остаются совершенно необязательными маргиналиями - что, опять же, абсолютно естественно, учитывая незыблемую иерархию. Нельзя безнаказанно подражать низшим.

Но в единственном случае "литературщина" в живописи совершенно оправданна. Это когда художник выполняет функцию, аналогичную высшей функции литературы - зафиксировать неназванное до того человеческое состояние.edward-hopper-011-7 Collapse )
asriyan

ШАМАН КИПЛИНГ

Из фейсбучных текстов - провалился в бездну, снова стал доступен на годовшину публикации. Пусть уж здесь будет. Добрые читатели напомнили про "Мировую с медведем" - дурная привычка сразу писать набело привела к тому, что забыл упомянуть этот важный текст. Стоит, однако, учесть, что поводом к написанию "Мировой с Медведем" было предложение Николая Александровича созвать Гаагаскую конференцию для принятия более гуманных правила ведения войн, а также запретить самые бесчеловечные виды оружия. Т.е. стихотворение оказалось, в определенной мере, "вынужденным", своего рода "не могу молчать!" Не исключено, что если бы смог бы, если бы не возник такой вопиющий (с точки зрения Киплинга) повод - то и смолчал бы...



"Кто-то из френдов (быстро перелистал, вот и не запомнил, кто именно - ублюдочное детище Цукера не умеет "листать взад") поинтересовался, где можно ознакомиться с англосаконской мифологией о России. "Завещание Петра Великого" вспомнили и без меня, а вот Киплинга забыли. Начал было отвечать, потом понял, что для коммента получается длинновато…

Русской темы Киплинг избегал почти демонстративно. Средний читатель, кроме несколько упоминаний вскользь в путевых заметках "От моря до моря" да темы русских шпионов в "Киме", пожалуй, больше ничего и не вспомнит… Ну, разве что еще "Балладу о трех котиколовах": "Свинцом и сталью подтвержден, закон Сибири скор:// Не смейте котиков стрелять у русских Командор!" Т.е. противостояние англосаксов и русских у Киплинга всегда замещено, сублимировано - либо это шпионские игры, либо столкновение американских браконьеров и русской береговой охраны…

Прямое признание прозвучит только единожды, в стихотворении "Россия – пацифистам" ("Russia To The Pacifists"): "Мы роем могилу нации, столь же великой, как Англия" ("We go to dig a nation's grave as great as England was"). Киплинг был честен с собой, он отдавал себе отчет в своем главном страхе. Истинный имперец, он прекрасно понимал, что несколько самозваных "империй" - это профанация. Империя может быть только одна. Претензии большинства европейских "конкурентов" так же смехотворны, как смехотворна была исчезнувшая уже при жизни Киплинга "Бразильская империя". Но, пока жива Россия, вопрос "кто?" продолжает висеть в воздухе. Однако озвучивает он этот страх только в 1918-ом, когда ему кажется, что страх ушел в прошлое навсегда. Пока же Россия казалась ему сильной и опасной, он старался ее, по возможности, не замечать… За единственным исключением.

Рассказ "Бывший" ("The Man Who Was", 1891), на русский, кажется, не переводился. Это вообще, наверное, самый британский рассказ Киплинга. Чего стоит одна только деталь: офицеры полка Белых гусар празднуют победу в поло над офицерами туземного полка, но представитель противников, принц ("the son of a king son"), приходит только к десерту: не существует уровня знатности, которая позволила бы пригласить туземца к обеду… Пересказывать рассказ не буду - он стоит того, чтобы каждый его прочел сам, пусть и со словарем в руках, как это делал я. Такую концентрацию ненависти и абсолютно карикатурной лжи вы мало где встречали.

И именно здесь была впервые озвучена чеканная формула, исчерпывающе описывающая неизменный взгляд англосакса на русского: "Поймите меня правильно, всякий русский - милейший человек, пока не пытается заправить рубашку в штаны (в смысле - пока не пытается выглядеть по-европейски - А.А.). Как азиат он очарователен. И лишь когда настаивает, чтобы к русским относились не как к самому западному из восточных народов, а, напротив, как к самому восточному из западных, превращается в этническое недоразумение, с которым, право, нелегко иметь дело. Он сам никогда не знает, какая сторона его натуры возобладает в следующий миг".

("Let it be clearly understood that the Russian is a delightful person till he tucks in his shirt. As an Oriental he is charming. It is only when he insists upon being treated as the most easterly of western peoples instead of the most westerly of easterns that he becomes a racial anomaly extremely difficult to handle. The host never knows which side of his nature is going to turn up next").

И только через призму прощального стихотворения, через главное признание можно правильно понять эту чеканную формулу. Это не констатация, это заклятье, заговор. Не "русский - азиат" а всего лишь "русский обязан быть, должен стать азиатом, чтобы перестать представлять собой вечную угрозу владычеству англосаксов, превратиться из конкурента в добычу, в ресурс". Другое дело, что, в отличие от Киплинга, сегодняшние англосаксы успешно заклинают сами себя. Они искренне верят в свою мантру. Киплинговская трезвость навсегда осталась в золотом веке Британской империи и в реальный мир уже никогда не вернется".
asriyan

(no subject)

Друг порекомендовал книжку. Во вкусах мы с ним регулярно не сходимся, но изгиб мысли собеседника всегда остается любопытным. Беда в том, что автора книжки я немного знаю. Знакомство было шапочным – просто с первой же секунды от внешне благополучного человека пахнуло таким густым духом давнего, неискоренимого, привычного и уже не замечаемого несчастья, что я активно воспротивился любым попыткам развить знакомство. И книг его тоже стал избегать.

Обычно такие люди устраиваются в своем несчастье, как давний больной внутри своей болезни – привычка превращается почти в уют, какие-то фрагменты своей жизни человек даже искренне считает счастливыми – за отсутствием опыта переживания подлинного счастья. Есть такая проблема у сегодняшнего человека – слово в лексиконе есть, а опыта переживания обозначаемого состояния – нет. Так случилось с любовью, например – в деформированном мире испытать ее посчастливилось единицам, но слово знакомо всем – и им называют любую чушь (иногда – даже не чушь, а мерзость), которая хоть немного выбивается из унылой колеи пресной травоядной жизни. Бродит человек всю жизнь по отмели, вода чуть выше щиколоток – а тут вдруг забрел туда, где отмель слегка понизилась, и воды стало по колено. Незабываемый опыт. Цыганское золото.

Ну, в общем, заглянул. Саму рекомендованную книжку открывать не стал – для начала выбрал другую, с самым динамичным (судя по аннотациям) сюжетом. Герои несчастных людей обычно висят в тексте мухами в янтаре, предаваясь бесконечным рефлексиям (и транслируя эти импульсы саморазрушения неосторожному читателю), а описание сколь-нибудь активных действий хоть немного отвлекает автора от настойчивых попыток заразить читателя собственным несчастьем. К сожалению, «самый динамичный сюжет» в таких случаях обычно означает, что в книге едва обозначено хоть какое-то действие. Тоже родовая черта.

Прочел.
Стилистически – даже талантливо. В остальном – все, как и ожидалось. Вот только я так давно и успешно избегаю таких писателей, что забыл важную деталь – они почти в обязательном порядке снабжают героя, помимо огромного букета тяжелейших неврозов (вот уж в чем автор разбирается досконально), еще и физическим уродством. Пусть крошечным, малозаметным, вроде шестого пальца на ноге. Меня это всегда приводило в недоумение. Складывается впечатление, что автор подсознательно опасается – вдруг текст вывернется неожиданным образом, герой окажется сильнее автора, справится хотя бы с частью проблем, пусть и не станет совсем полноценным человеком – но пройдет по пути к нему на шаг дальше своего создателя. Это же нестерпимо. И физическая стигматизация – просто дополнительная страховка. Теперь никуда не денется, не вырвется из-под власти…

В общем, Андрей, мне теперь придется потратить некоторое количество душевных усилий, чтобы выкинуть эту муть из головы. Ты бы поаккуратнее с рекомендациями. Мы не так богаты, чтобы покупать дешевое… В нашем случае – не так здоровы, чтобы для развлечения испытывать на себе пусть и слабенькие, но несомненные яды. Были помоложе – легко и незаметно переваривали любую петрушевскую, по неосторожности принятую внутрь. Сегодня даже петрушевская для бедных требует усилий. Жизнь в деформированном мире и без того требует постоянного напряжения, чтобы сохранять здравый рассудок. Если завтра тут неподалеку вдруг образуется новый Кафка – пусть пройдет себе мимо, без нашего читательского внимания. Посчастливится вернуть мир в состояние, пригодное для обитания человека – тогда, может быть, потянет и к экзотическим пряностям.
Сегодня – не стоит.
asriyan

ДАТА БЫЛА ВЧЕРА, НО ТЕМ НЕ МЕНЕЕ

Мало кто сегодня понимает, что культурное значение Гумилева неизмеримо шире собственно поэзии. Сословное чувство отбито напрочь – поэтому, максимум, что различает современный взгляд – это героический миф об интеллигентном юноше, переплавившем себя в воина и первооткрывателя. "Легенда о Мисиме", русская редакция, на полвека раньше японской.

В действительности же Гумилев произвел чудо не только с собственной жизнью, но с самой природой литературы. К концу XIX века русская литература представляла собой странное зрелище. Несколько раньше здесь вызревала трансформация культуры, сравнимая только с японской же городской культурной революцией эпохи Гэнроку. Но беглые поповичи, интеллигенты-разночинцы, невероятно быстро затоптали литературу всех других сословий, памятниками несбывшемуся остались одинокие фигуры, наподобие Алексея Кольцова или Александра Островского. Неслучившившиеся жанры крестьянского, мещанского, купеческого искусства так навсегда и закостенели в зачаточном состоянии "народных промыслов".

В интеллигентской же литературе и поздние графы Толстые, и крестьяне Клюев с Есениным оставались причудливыми, экзотическими, но вполне себе "интеллигентами". Арьергардный бой уходящей дворянской литературы – гениальный проект братьев Жемчужниковых и Алексея Толстого – так и остался непонятым и непрочитанным. Козьма Прутков - абсолютно точный усредненный портрет "писателя-интеллигента" – хранится в отделе "юмора"... Но урок Ивана Панаева подсознательно усвоили все – ценности провозглашаешь чуть не в тон, пьешь (хотя бы временами) не в той тусовке – и останешься в истории литературы в примечаниях к Некрасову, хотя все должно было обстоять ровно наоборот. И к появлению Гумилева море интеллигентской литературы уже затопило все пространство – озлобленный Сухово-Кобылин был "не в счет", а партизанящий в интеллигентском тылу Чехов очень уж хорошо маскировался...

Гумилев показал России чудо возрождения уже похороненной литературной традиции. Его поэзия не была «героической» – это к Мисиме. Она просто была дворянской. И только пример Гумилева позволяет надеяться, что чудо может повториться. И с литературой других сословий – тоже.

Из личного же – мой собственный счет к ранним большевикам достаточно велик. Но одно из первых мест в нем занимает тот невыносимый факт, что нам никогда не прочитать полной «Поэмы начала», только перечитывать «Дракона», и гадать, и сожалеть… И еще подростком, встречая в биографиях пламенных революционеров дату смерти «1937», я удовлетворенно кивал. «Это вам и за Гумилева».
asriyan

(no subject)

Хотел, было, назвать очередное высказывание "Жалоба турка" - и завис... Ну, какой процент сегодняшних пользователей сети помнит лермонтовское стихотворение? 1? 0,1? 0,001? Ладно, друзья, хоть бы и виртуальные. Почти все - многажды проверенны, "проварены в чистках, как соль"...
Но читают ведь и совершенно левые дикари. И те, кто у этих дикарей в авторитетах числится...
Помнится, в 90-ых звучали массовые сетования на "центонную поэзию". Дескать, вот оно, засилье постмодернизма, ничего нового создано уже не будет, сплошная игра в бисер, перетасовывание цитат, поздний эллинизм, александрийская школа... Что-то не слышно давно тогдашних плакальщиков? Нет, голубчики, Александрия вам в сладких снах грезиться будет. Для центонной культуры, как минимум, надо знать назубок все, что написано до... Знавшие - вымирают естественным образом, а пополнения придется ждать пару веков, как минимум - это с учетом ускорения процесса.
А ведь - страшная мысль - нам бы чуть больше нетерпимости к неучам и недоумкам - и к пидорам да либералам можно было бы и толерантность включить...
asriyan

(no subject)

Еще в начале 90-ых, встречая свежеприехавшего англосакса-русиста, мы отдавали себе отчет, что с вероятностью в 70-80% имеем дело с начинающим шпионом, пока всего лишь оттачивающим навыки и изучающим главного противника. Но ради остающихся 20-30% за то, что перед нами действительно энтузиаст, увлеченный русской литературой и русской цивилизацией, мы – штатские люди – исходили из презумпции невиновности. Это, вообще-то, тоже уникальное свойство русской цивилизации – когда даже двадцатипроцентная вероятность, что ты имеешь дело с нормальным человеком, служит индульгенцией. Этого не было больше нигде и никогда.
Мы знали, что русский изучают не только филологи, но и физики и даже фантасты. Впрочем, писатели (не только фантасты) всерьез изучали не только язык, но и историю России. С точки зрения Империи, даже умирающей – это было абсолютно естественно. Окружающие варвары должны учиться у Империи – а как же иначе? А в 90-ые – когда Империя уже была повержена – приезжали те, кто учился в 80-ые.
Сегодня все обстоит по-другому. И всякого свежего «русиста» мы встречаем дежурной холодной улыбкой – потому что понимаем, что культура проигравшего не интересна победителям. Ни ученые, ни писатели русского не изучают. А из «филологов»… Ну, может, каждый сотый и окажется сумасшедшим энтузиастом – но для презумпции вероятность уже слишком мала.
Первые самостоятельные телодвижения на бывшей Украине и в Сирии, конечно, немного подогреют интерес к России. Но вернемся мы к старой двадцатипроцентной вероятности еще очень не скоро – и только если эти телодвижения не окажутся всего лишь последними конвульсиями агонизирующего тела.
А уж чтобы среди героев романа американского писателя снова оказался волжский ушкуйник Федька Рватый – должно смениться, в лучшем случае, поколение-другое.